Архив за июля, 2007

Флаг Еврейской автономной области

Вторник, июля 24, 2007

Семицветная радуга, изображенная на флаге Еврейской Автономной области, напоминает о завете, данном Богом людям о прекращении всемирного потопа (кн. Бытия, 9:11-16). Радуга является таким же символом мира, как оливковая ветвь, принесенная белым голубем на ковчег праотца всех людей Ноя.

Семь цветов радуги напоминают о семи днях, в течение которых Господь сотворил мир. Семь – это число свеч в традиционном еврейском светильнике – “меноре”, который принято зажигать во время священного праздника “ханука”. Белый цвет полотнища – символ равенства, чистоты, честности и непорочности. Флаг Еврейской автономной области официально утвержден 27 ноября 1996 г. в пропорции 2:3. Авторы флага – А. Валяев и М. Ревнивцев.

Флаг и герб ЕАО

Понедельник, июля 16, 2007

Флаг Еврейской автономной области был принят 31 июля 1996 года. На горизонтальной оси флага расположена цветная полоса, символизирующая радугу, и состоящая из семи узких горизонтальных полосок: красной, оранжевой, желтой, зеленой, голубой, синей и фиолетовой.

Герб Еврейской автономной области был принят 31 июля 1996 года. На геральдическом французском щите аквамаринового цвета в верхней и нижней части расположены узкие горизонтальные полоски, состоящие из белой, голубой и белой полосок, символизирующие реки Бира и Биджан. В центре герба изображен золотой уссурийский тигр с черными полосами. Тигр движется на восток, что имеет символическое значение.

Христианство и иудаизм: конфликт из-за наследства

Понедельник, июля 9, 2007

На свете есть немало разных религий, которые достаточно мирно сосуществуют, не навязывая друг другу теологических дискуссий. Есть другие ситуации, когда религии конфликтуют и даже воюют между собой. Но отношения между иудаизмом и христианством уникальны: в этом конфликте в течении почти двух тысяч лет более молодая религия- христианство- претендовала (а некоторые её направления претендуют и сейчас) на то, что она-то и является истинной наследницей древнего иудаизма. осгласно этому доминировавшему в течение веков подходу -”теологии замещения” - христианство признавало, что оно происходит от еврейского учения, но стремилось при этом как бы отодвинуть его в сторону и занять его место в том диалоге, который, согласно обеим религиям, Бог ведет с человечеством. Признавая, что в древности Бог выбрал еврейский народ Своим собеседником в этом диалоге (и, если угодно, Своим инструментом для того, чтобы нести Божественный свет всему человечеству) и дал ему для этого Откровение - Тору и всю еврейскую Библию, которую христиане называют Ветхим Заветом. Но при этом христианство утверждало, что Бог впоследствии отказался от диалога с евреями и отменил действие Ветхого Завета, которым христиане называли себя Новый Израиль (то есть истинный и современный Израиль). Декларируемая в течение столетий претензия христиан на то, что вера в Иисуса призвана заменить еврейский Завет, находила порой интеллектуальное выражение - например, в диспутах, где евреи вынуждены были выступать как ответчики перед церковью; иногда же эта претензия выражалась физически - крестовыми походами, погромами и принудительными крещениями под угрозой смерти. Евреи сами, конечно, не стремились вступать в религиозный спор с иноверцами. Однако ситуация совершенно меняется, когда этот конфликт переносится на собственно еврейскую почву. Христианам-неевреям иудаизм, в принципе, относится нейтрально: мы уважаем их взгляды поскольку для них эти взгляды являются монотеизмом. Что касается конкретной формы, которую этот монотеизм принимает в христианстве (с которой мы, конечно, не согласны) - то мы считаем, что они вправе верить в то, во что они хотят верить, и что не нам их переубеждать. И поэтому в отношении евреев, принявших христианство, дело обстоит иначе. Такие евреи вызывают у большинства еврейского народа (даже нерелигиозного) инстинктивное чувство брезгливости, отторжения, неприятия,- как будто эти люди изменили возложенной на них миссии, уклонились от возложенного на них долга (правда, в чем именно заключаются эта миссия и этот долг, многие далекие от собственной религии евреи в нашем поколении представляют себе довольно смутно). Это инстинктивное отвержение и неприятие распространяется также на возникшие не так давно новые формы обращения евреев в христианство - общины “мессианских евреев”, или “христианских евреев”.

Советские евреи

Четверг, июля 5, 2007

Мой хороший друг, выросший в семье, где разговаривали по-еврейски и ценили еврейскую культуру, считает, что самый еврейский город в мире – Нью-Йорк. «За 4 года здесь я повидал больше еврейского, чем за четверть века в Израиле», – любит говорить он, приводя длинный список культурных событий великого города, любящего заявлять, что он никогда не спит. Действительно, вот уже в течение более 100 лет Нью-Йорк и его окрестности стали домом для крупнейшей в мире еврейской общины. Дня не обходится без мероприятия, так или иначе связанного с еврейством, – выход книг и журналов, премьеры спектаклей, театральные, музыкальные и кинофестивали, премьеры кинофильмов и спектаклей, гастроли, презентации… Хорошо еще то, что еврейское и американское здесь никак не разобщены, и их можно сочетать в любой пропорции. Разобраться в пестром калейдоскопе непросто, и еврейские газеты здесь не помогают. Некоторые больше заняты выяснением того, что же такое «еврейское», причем иногда у них доходит до абсурда, когда «еврейская культура» и «культура евреев» оказываются вещами разными и даже противоположными. Другие издания переполнены восторгами от самого факта «еврейства» тех или иных событий, тем, мотивов и личностей, что некритически советуют все подряд. Большие, респектабельные газеты, вроде «Нью-Йорк Таймс», тоже не всегда помогают, потому, что освещают, как правило, события коммерческие либо скандальные. Лично мне следить за бурной жизнью еврейской культуры помогает журнал «Американский Католический Репортер», неоднократно доказывавший хороший вкус, объективность и проницательность своих культурных обозревателей.

Благодаря «Католическому репортеру» мою коллекцию пополнил компакт-диск обработок классических произведений, записанный «Клезмерским оркестром Ширим» из Бостона. Раньше я писал о планах известного нью-йоркского клезмера Дейвида Кракауэра создать обработку произведений Густава Малера (1860-1911). В Бостоне об этом тоже думали и предлагают любителям этого замечательного композитора – австрийского, чешского и, одновременно, очень еврейского. Настоящей жемчужиной является обработка детской оперы Сергея Прокофьева «Петя и волк» для клезмерского ансамбля. Она и дала название диску. Только, по-еврейски вышел не традиционный враг русского крестьянина – волк, а свинья, толстый кабан – некашерный злодей и проходимец Хозир (свинья, евр.). Диск так и назвали «Пинхас и Хозир». Текст на идише создал Морис Сендак, описавший Хозира, как жирного, щетинистого и всегда отвратительного злодея. И бывший мальчик Петя, а ныне Пинхас, становится героем, хотя обложку украсил как раз «плохой» Хозир.

Написанная в 30-е годы в Москве опера ставила, помимо прочего, задачу ознакомления детей с различными музыкальными инструментами. Клезмеры следовали этой традиции – мотив Пинхаса ведет (кто же еще?) кларнет, мотив кабана-Хозира – вместе труба и тромбон. Другие персонажи представлены тоже: утка – тромбон, птичка – пианино и кот – необычным для клезмерского состава банджо. Музыка, иногда мягкая, приторно-сладкая, иногда резко-жесткая, чем-то напоминает традиционный кисло-сладкий вкус кухни европейских евреев. Вместе с диском в коробке красивая цветная брошюра, знакомящая с некоторыми особенностями разговорного идиша.

Образ свиньи разными путями постепенно возвращается в еврейскую культуру. Надо сказать, что этот образ вовсе не чужой там, и далеко не всегда был отрицательным. Разведение свиней стало образом и метафорой целой героической эпохи еврейской литературы и истории. В 1928 году Авраам Каган публикует рассказ «Свинья». Местечковый еврей Йойлик переезжает из разрушающегося и нищающего местечка в сельскохозяйственное поселение и местное отделение Агро-Джойнта дает ему в хозяйство свинью на разведение. Дело происходит в канун Судного дня, и Йойлик вместе с другими стариками постится и молится в миньяне, в то время, как молодые поселенцы и женщины продолжают работать. Йойлик пытается сосредоточиться на молитве, но голова его занята иным. Мысли о свинье не покидают его. Йойлик знает, что животное останется голодным, что его консервативная и упрямая жена недовольна подарком Джойнта. Она возмущена явной нелепицей – содержать свинью в еврейском доме. Возвращаясь после вечерних бдений в синагоге в Йом Кипур, Йойлик первым делом кормит свинью. Даже жена смягчается перед неоспоримыми аргументами Йойлика. Действие могло происходить в еврейском сельскохозяйственном поселении где угодно – в сионистском кибуце, в бундовской колонии в Аргентине или Восточной Европе и, разумеется, в Биробиджане, в автономных еврейских районах Калининдорф, Сталиндорф и Новый Златополь в Украине, Фрейдорф в Крыму. Там свиноводство и разведение другого некашерного животного – кролика – становилось символом нового еврея. Рассказ Кагана стал программным и даже распространялся в качестве пропагандистской брошюры.

Писатель Ицик Башевис-Зингер подчеркнул в своей Нобелевской речи, что идиш – язык, не имеющий слов для армии, для войны. Доктор Геннадий Эйстрах из Нью-Йоркского университета, из замечательного эссе которого позаимствованы наши примеры,* рассказывает, что для идиша в новинку были термины свиноводства тоже. Спорили о том, как сказать на идише «опороситься», – опоросен зих или опхазэрн зих, а «свиноматка» – хазер-мутер или мутер-хазер? Впрочем, набожные евреи тогда воспринимали враждебно не только свиноводство, но и само занятие сельским хозяйством. В романе «Еврейский крестьянин» (1894) Мордке Спектор приводит типичное высказывание, что для еврея «стать крестьянином так же плохо, как и выкрестом». В поэме «Хлеб» (1926) еврейского пролетарского поэта Изи Харика главного героя называют антисемитом за то, что он призывает евреев переехать из местечка в коллективное сельскохозяйственное поселение, созданное в помещичьей усадьбе. Поэма эта изучалась в еврейских школах, причем педагогам в местечках настоятельно рекомендовалось проводить экскурсии в соседние коллективные хозяйства, чтоб своими глазами убедиться в счастливой жизни бывших деклассированных элементов – неоднократно описанных люфтменчей – людей воздуха (термин сиониста Макса Нордау).

Культурные процессы, происходившие в 20-30 гг. в еврейских массах, во многом напоминали происходящее с российским еврейством сегодня. Как и тогда, народ лишился, а зачастую и сознательно отказался, от преемственности культурной традиции, оказался без учителей, без наследия старшего поколения. Загнивающее и экономически несостоятельное местечко не могло привлечь симпатий молодых, перед которыми социализм, сионизм или коммунизм, казалось, открывали безбрежные горизонты. Даже интеллектуальная еврейская элита в Советской России не захотела, а часто и не могла иметь никаких корней. Традиционные центры дореволюционной еврейской литературной и культурной жизни, находившиеся в Варшаве и Вильно, отошли к Польше. Маститые еврейские авторы к тому времени умерли или уехали в эмиграцию. На пустую авансцену вышли молодые авторы, не печатавшиеся до революции, – Перец Маркиш, Давид Гофштейн, Лейб Квитко и, наверное, наиболее гениальный и виртуозный из них Ицик Фефер. Они быстро превратились в наставников целого поколения еврейских литераторов. Более старшие Дер Нистер и Давид Бергельсон, печатавшиеся до революции, рассматривались ими, как наставники, а погибший революционный поэт Ошер Шварцман был провозглашен основателем советской еврейской литературы. Как и другие пролетарские литературы, евреи взяли себе в предшественники недавно умершего земляка Шолом-Алейхема. В сионистских и бундовских кругах происходили аналогичные процессы. Молодые литераторы искренне поверили в новую жизнь, в новые горизонты и охотно отбрасывали старые вещи, казавшиеся им мертвыми.

Однажды в израильской газете я написал, что «основатели сионизма расходились с московскими большевиками лишь в вопросе значения языка иврит». На меня обрушился шквал возмущенных писем читателей, а в определенного типа интернетовских форумах меня заклеймили разными нехорошими словами. Между тем, факты наглядно показывают, что культурная и общественная программа сионизма мало чем отличалась от бундизма или коммунистических евсекций.

«Если еврей удовлетворяет свои культурные надобности по-еврейски, читает еврейские газеты, еврейские книги, ходит на еврейские лекции, если еврейский учитель обсуждает еврейские и мировые проблемы на еврейском языке, слушают радио по-еврейски, посылают своих детей в современные светские еврейские школы, то они, несомненно, евреи и принадлежат к еврейскому народу». Текст этот взят не из современной сионистской брошюры, а написан идишским некоммунистическим гуру Хаимом Житловским на идише. Естественно, еврейским языком автор считает идиш. Новая жизнь несла новые слова и понятия. Эйстрах приводит целый список новых слов – шабесник, пейсаховник, йомкиперник. Так назывались выходные дни, хорошо передававшие иконоборческий характер новой жизни. Программа социалистического преобразования советского еврейства Центрального Бюро Еврейской Секции Коммунистической партии большевиков, написанное в 1926 году бывшей видной деятельницей Бунда Малкой (Эсфирь) Фрумкин, мало отличалась от подобных сионистских проектов. Сами евреи активно превращали синагоги в клубы, библиотеки, магазины, кинотеатры, спортзалы. Молодые коммунисты, как и молодые киббуцники или бундисты, писали свои пасхальные предания Агадот, лепили свои идеалы с европейских фермеров, создавали новые обряды, как ройтер брис (красное обрезание), куда приглашали и своих нееврейских товарищей. Интересно, что от обрезания тогда еще никто не отказывался, ни в самых атеистических кибуцах, ни в евсекциях, ни даже евреи, почитавшие себя шабес-гоями.

Писавший по-русски прозаик Давид Хаит посвятил документальный очерк еврейской колонизации Биробиджана в середине 30-х годов, рассказу о том, как еврейские колонисты были удивлены появлению в их краях общины русских субботников. В знак гостеприимства еврейские колонисты предложили соседям свои услуги в качестве шабес-гоев, для выполнения работ, которые еврейская традиция запрещает евреям производить в субботу, например, тушить в доме печь. В Израиле мне тоже приходилось слышать рассказы о том, как еврейские поселенцы освобождали русских сектантов-субботников от необходимости нарушать субботу. Свиноводство становилось одним из символов новой еврейской жизни. В подмандатной Палестине, где местное население издавна неодобрительно смотрело на разведение свиней, лишь несколько кибуцев создали свиноводческие фермы, как процветающий поныне кибуц Мизра. По экономическим причинам не нашло распространения свиноводство и в пампасах Аргентины, где издавна разводили крупный рогатый скот. Зато в Советской России, особенно в Крыму, свиноводство стало одним из главных хозяйственных промыслов еврейских поселений, причем не только коммунистических. Сионисты-халуцим тоже активно разводили там свиней. В Крыму действовало несколько сионистских сельскохозяйственных ферм, готовивших молодежь к алие в Палестину. Свиноводство было главным промыслом в крупнейшей сионистской ферме, носившей имя Тель-Хай в честь Иосифа Трумпельдора, командира еврейской самообороны ХеХалуц, трагически погибшего в одноименном поселении в Галилее.

В 1930 году еврейские коллективные хозяйства в Крыму держали свыше 7 тысяч голов свиней. Об успехах свиноводства гордо докладывали в 1938 году еврейские колхозы Украины. Известный идишский писатель Исроэл-Йегошуа Зингер, брат нобелевского лауреата Башвиса-Зингера посетил в 1926 году СССР и описал свои впечатления о посещении еврейских коллективных хозяйств в Крыму. Зингер называет успехи халуцим из Тель-Хай в свиноводстве наиболее впечатляющими из всех достижений.

Показательна ситуация, нарисованная в драме Владимира Билль-Белоцерковского «Пограничники». Враги-диверсанты захватили еврея-пограничника Когана. Белогвардейский капитан на допросе спрашивает Когана, еврей ли тот. «Да, – гордо отвечает Коган, – еврей страны советов!». Дальше Коган гордо говорит, что «капиталистические евреи может и не хуже, но испорченней». Капитан спрашивает, ест ли Коган свинину. «Спроси моего отца, – отвечает пограничник, и на недоуменный вопрос капитана гордо заявляет, – Мой отец – лучший свиновод Биробиджана!»

Замечательный поэт Лейб Квитко тоже присоединил свой голос к кампании. Его поэма «Хазерлех» (Поросята), строчку из которой мы вынесли в заглавие, написанная в 1935 году, вышла в Одессе и разошлась огромными тиражами для того времени по-русски, по-украински, по-немецки и, разумеется, на идише. На украинский язык поэму перевел тогдашний первый заместитель председателя Союза писателей Украины Иван (Израиль) Кулик, а на русский – маститый Сергей Михалков. Разумеется, в свиноводстве видели не только и не столько экономический аспект, но и идеологическое достижение социальной инженерии. Я помню рассказы старого ветеринара Шолома Янкелевича Турбовского, одного из активистов еврейского колхозного движения на Украине, с гордостью вспоминавшего о своей молодости и мечтавшего уехать в Израиль, где он надеялся увидеть осуществленные идеалы своей молодости.

Геннадий Эйстрах отмечает, что в том же Крыму, рядом с евреями жили татары-мусульмане, среди которых Советская власть не слишком активно внедряла новую жизнь, а тем более свиноводство. Советская власть мирилась и с высокой неграмотностью в мусульманских общинах и с тем, что даже среди членов партии было много набожных мусульман, соблюдавших заветы Корана. Вместе с тем советская власть без колебаний латинизировала, а затем русифицировала алфавиты мусульманских народов, не посягая на еврейский алфавит, понимая, что евреи встретили бы такое посягательство, как культурную катастрофу. Не надо забывать, что речь идет о социалистическом реализме, заведомо призванном не изображать действительность, а показывать, какой она должна быть. Еврейские советские писатели, которых вместе со всеми советскими писателями Сталин назначил «инженерами человеческих душ», энергично и, по большей части, искренне, взялись за создание нового человека, и свиноводство было одной из важных, но далеко не самой важной темой пропаганды и агитации.

Еврейская советская литература призывала не бояться смешанных браков, пропагандировала освобождение женщины, часто в очень откровенных тонах описывала сексуальные подробности. Правда, дело никогда не доходило до откровенности модернистской идишской поэзии нью-йоркской школы, а уж тем более многочисленной порнографической литературы на идиш. Идеалом был аскетический красный командир Копельман из повести Переца Маркиша «Товарищи ремесленники». Копельман ходил в армейской шинели и ждал мировую революцию изо дня в день. Он не интересовался женщинами потому, что единственной любовью его жизни стала замученная контрреволюционерами Роза Люксембург. Если же у новых героев и проявлялся интерес к сексу, то лишь, для укрепления обороноспособности Родины. В стихотворении Лейба Талалая молодой отец без обиняков спрашивает нянечку в роддоме – «А ройтармэейр?» (красноармеец) – А мэйдэле, – энфер зи мир – Девочка, – отвечает она». В стихотворении Авраама Гонтаря роженица смотрит на портрет Сталина, следуя старинному поверью, что ребенок будет похож на портрет. Еврейские писатели создавали идеалы рабочей женщины-трактористки, доярки, роженицы.
В 1936 году Ное-Златопольский район выиграл социалистическое соревнование с казацкой станицей Цимлянское. Шмуэль Годинер написал по этому поводу рассказ «Праздник дружбы». Автор восхищается дояркой: «Если не знать, что она еврейка, то примешь ее за настоящую казачку».

Однако, создавая идеал евреев, абсолютно похожих на «гоев»-неевреев, отрицая религию и старую традицию, призывая евреев стать, «как все другие народы», пропагандируя вступление евреев в братскую интернациональную семью, советские еврейские литераторы и пропагандисты, подобно сионистам и бундовцам, никогда и нигде не призывали к ассимиляции.

На такой литературе и пропаганде выросло несколько поколений. Она фактически заложила основы этнической общности, которые мы называем «советское еврейство». Принципы такой общности хорошо выражены Ициком Фефером в стихотворении «Эпитафия»: «Ну и что, что я обрезан по еврейскому закону/ Если мои белые, усталые ноги обвевает буйный ветер/ … Я горд принадлежать к народу/ Который строит и верит/ В бессмертный порядок/ Где никто не должен погибать». Переводить замечательный ритмический стих Фефера мне не дано. Их бин а-ид/ фун найен шнит – Я еврей нового типа.

Смешение традиционно-еврейского, национального с чертами, которые нигде больше евреям вроде бы не свойственны, является характерной особенностью этой общности «евреев нового типа». И все же мы все «советские евреи» – более или менее религиозные, более или менее грамотные и начитанные и образованные в еврейских традициях – все мы считаем себя евреями и хорошо умеем определять своих. Более того, окружающие считают нас евреями. Нас можно определить по особым, свойственным лишь нам чертам, по общей семейной и исторической памяти, по поведенческим нормам, по общим устремлениям, по документам, в конце концов. Нас объединяет любовь к еврейскому юмору и еврейской музыке, гордость видеть столько еврейских имен во всех сферах общества. Нас объединяет память Холокоста, хотя в СССР не слишком много об этом говорили, но парадоксальным образом День Победы стал для нас символом нашей победы и поражения сил Холокоста. Даже свинина может нас объединить, в чем убедились израильские политики, пытавшиеся поиграть на ограничении деятельности магазинов русской еды в Израиле. От других групп советского населения нас отличает еще и связь с еврейским народом во всем мире. Нам не мешают смешанные браки, поскольку речь не идет о доминирующей культуре, пытающейся нас поглотить и ассимилировать. Наоборот, сейчас приходят к нам в поисках духовных и моральных ценностей, и нам ни в коем случае нельзя отвратить этих людей. В отличие от большинства еврейских групп мы пережили и ассимиляцию, и эмиграцию, сохранив сами себя. Более того, мы составляем сильную группу внутри еврейской диаспоры и влиятельную общину в Израиле. Мы доказали способность становиться настоящими казаками, настоящими советскими людьми, настоящими американцами, настоящими хасидами, настоящими израильтянами (любого, возможного здесь вида) и все же оставаться самими собой, и даже свою способность к самовоспроизводству в условиях ассимиляции и эмиграции. История показала, что ни алия в Израиль, ни эмиграция в Европу или США, ни даже смена языка, не мешают нам передавать свои ценности детям, что и здесь растет следующее поколение наследников «советского еврейства». Нельзя не согласиться с Геннадием Эйстрахом, что для понимания нас, как и нам для понимания самих себя, советская идишская литература сыграла неоценимую роль.